martinis09 (martinis09) wrote,
martinis09
martinis09

Categories:

Заметки о состоянии американской политической науки (с аллюзиями к российской политологии)

Свежий взгляд на привычный предмет

Заметки о состоянии американской политической науки (с некоторыми аллюзиями  к  российской политологии) 

Что бы ни говорили, но современная отечественная политическая наука переживает затяжной кризис. Она еще не избавилась от наследия коммунистической эпохи - времени, когда господствовало "единственно верное учение". Равным образом, неожиданно появившаяся свобода 1990-х годов дала возможность многим сочетать несочетаемое, создавать интеллектуальные "химеры", столь же ужасные, сколь и нежизнеспособные. Однако именно свобода 1990-х позволила обратиться к опыту зарубежных стран, изучить его и наверстать упущенное. Именно тогда политическая наука Запада стала для отечественных ученых и мыслителей путеводной звездой, позволяющей проложить свой курс в океане разнородных феноменов. 
Но, к сожалению, до сих пор для многих политическая наука в США - это некий недостижимый идеал, свободный от недостатков и притягивающий своей неземной красотой. Редакция сайта "Штаты-2008" решила выяснить, каково состояние политической науки в США на сегодняшний день. Для этого мы обратились к политическому философу, профессору Йельского университета Борису Гурьевичу Капустину, который уже несколько лет живет и преподает в США и как никто другой знаком с "внутренним состоянием" политической науки в США.

States-2008: Уважаемый Борис Гурьевич, каково состояние политической науки в США?

Борис Капустин: Поскольку ваш вопрос касается состояния политической науки в США, постольку мне придется ограничиться лишь некоторыми замечаниями об определенных тенденциях и параметрах ее современной эволюции. Такой подход обусловлен и безбрежностью данной темы, и тем что "политической науки" в США в единственном числе, по всей вероятности, не существует. Сам этот термин мы будем использовать скорее в фигуральном, или собирательном, смысле, условно обозначая им достаточно разнородные явления. Замечу, что имеются две книги, в которых, на мой взгляд, дано достаточно глубокое и академическое освещение того, что мы условно назвали американской политической наукой. Это книги профессора Йельского университета Йена Шапиро - "The State of Democratic Theory" и "Flight from Reality in the Human Sciences". Итак, каковы же, на мой взгляд, основные тенденции и характеристики эволюции современной американской политической науки?

Первое, что представляется достаточно очевидным, - это то, что американская политическая наука продолжает сохранять бесспорное лидерство в мире. Это лидерство удостоверяется такими "объективными" показателями, как международный индекс цитируемости американских авторов, количество специализированных журналов, объемы выпускаемой политической литературы, удельный вес иностранных студентов, специализирующихся по политической науке в американских университетах, и так далее. Но не менее важны и "субъективные" ощущения: высокий профессионализм основной массы американской академической литературы по политической науке, ее влияние на развитие политической науки в других странах, общее воздействие американской политической науки на то, что можно назвать международным дискурсом по актуальным проблемам современности...

Одной из самых заметных таких тенденций, является фрагментация политического знания. Под "фрагментацией" я понимаю явление, отличное от того, которое можно обозначить как внутреннее структурирование политического знания. Внутреннее структурирование - это деление политического знания на такие субдисциплины, как политическая философия, "компаративная политика", мировая политика и международные отношения, то, что обычно называют American government, и т.д. Каждая из таких субдисциплин характеризуется присущим ей пониманием предмета и методов исследований, способов соотнесения теории с практикой, собственным понятийным аппаратом и так далее. Будучи достаточно автономными, эти субдисциплины имеют достаточно устоявшиеся формы взаимодействия и взаимодополнения. В отличие от этого, фрагментация - это распад политического знания на обособившиеся и практически не пересекающиеся друг с другом "дискурсивные сообщества". Каждое из них имеет свой язык, своих интеллектуальных кумиров и племя их почитателей, собственное понимание "политики", ее отношения к иным явлениям общественной жизни и т.д. Говоря о фрагментации, я имею в виду не столько плюрализм подходов и методов политических исследований, сколько безразличие "дискурсивных сообществ" друг к другу и - в большинстве случаев - отсутствие даже полемики между ними, направленной на прояснение "истинного" понимания основных вопросов политической теории. Можно сказать, что "дискурсивные сообщества" организованы вокруг "методов", которым они привержены, а не "проблем", которые представляют широкий общественный интерес, а потому должны выступать смысловыми центрами политической рефлексии как таковой. В этом плане фрагментация ведет к выхолащиванию эвристического потенциала политического знания и снижению его общественной значимости. 
Более тревожной тенденцией эволюции американской политической науки является ее "инструментализация". Под "инструментализацией" я имею в виду прежде всего разворот значительной (или даже основной) части американской политической науки в сторону обслуживания конкретных потребностей американского политического процесса, точнее, нужд определенных институтов, государственных и частных, в нем участвующих. Я не буду останавливаться на достаточно хорошо известных экономических, организационных и политических механизмах такого разворота. Обращу внимание на некоторые его следствия для самой политической науки. Одно, причем, думается, важнейшее из них, заключается в том, что "инструментализированная" часть политической науки перестала быть критикой статус-кво, превратившись по сути в его апологетику и в один из механизмов его воспроизводства. Некритическое политическое знание по определению не может быть подлинно иновационным, при том что оно может быть методически изощрённым и даже полезным как весьма точное описание "наличного бытия".

Правда, сравнивая это с аналогичными тенденциями в российской политологии, следует заметить, что американское "инструментализированное" политическое знание сохраняет академическую респектабельность. К примеру, "пиар" или "технологии проведения политических кампаний" не могут быть элементами университетских учебных программ - в отличие от того, что имеет место в России. Равным образом и тексты, производимые американской "инструментализированной" политической наукой, удовлетворяют соответствующим академическим требованиям, а не являются "инструкциями по политтехнологиям".

Другим важным следствием указанного процесса является то, что "большая теория" политической науки "бежит от действительности", как точно выразился упомянутый ранее Йен Шапиро. Она "бежит" либо в историю политических идей, либо в утопическое конструирование типа "теории справедливости" Джона Ролза. Вообще можно сказать, что обсуждение всех основных тем современного американского политического дискурса, таких как мультикультурализм и политика идентичности, глобализация, политическое насилие, права человека и демократия, характеризуется дихотомией между инструментализмом и утопическим конструктивизмом. Иными словами, каждая из этих тем раскрывается под углом зрения "злобы дня", то есть в плане ответа на вопрос "как решить данную проблему для стабилизации и "улучшения" статус-кво?", а также в перспективе абстрактной нормативной рефлексии по данным сюжетам сквозь призму вопроса "какими данным явлениям должно [было бы] быть?". Обусловленная данной дихотомией дивергенция эмпирико-дескриптивного и нормативно-прескриптивного подходов - одна из характерных черт (и болезней) современного американского (но не только его) политического знания.

В настоящее время единственный реальный способ синтезирования этих подходов, а также, хотя бы от части, - идей, выдвигаемых разными фрагментированными "дискурсивными сообществами", лежит за пределами собственно академической жизни. Это - деятельность тех фигур, которых в Америке именуют "публичными интеллектуалами". Многие из них, конечно, являются университетскими профессорами, но в качестве публичных интеллектуалов они выступают не столько политическими учеными, сколько "рупорами народа" (точнее определенных его сегментов) и "глашатаями идей", призванных иметь общественное значение. Поэтому деятельность публичных интеллектуалов оказывается за рамками нашей темы, сфокусированной на университетской политической науке. Однако стоит заметить, что сама позиция публичного интеллектуала в современной Америке оказывается под вопросом. Многие небезосновательно считают, что она "вымывается" самой логикой функционирования потребительского "постиндустриального" общества "позднего капитализма". Конечно, остаются такие журналы, как "Dissent", "Nation", "National Interest" и др., которые призваны служить форумами интеллектуальных общественных дебатов и на страницах которых можно нередко встретить острые и глубокие материалы на "актуальные темы". Но вряд ли влияние этих изданий выходит за рамки идеологических гетто, в которых находятся те или иные группы американских интеллектуалов.

S.: Какие университеты США являются флагманами современной политической науки?

Б.К.: Такими университетами, безусловно, являются Гарвард, Йель, Принстон, Беркли, Джорджтаун, Университет имени Джонса Хопкинса и многие другие. Важно отметить, что они - не только подлинные центры американской, но и мировой политической мысли. И вместе с тем в американской политической науке наблюдаются определенные тенденции, которые свидетельствуют о сложном и противоречивом характере происходящих в ней процессов.

S.: Какова философская основа современной американской политической науки? Идеи философов какого направления в наибольшей степени востребованы?

Б.К.: Важной тенденцией эволюции современной американской науки была и остается ее интернационализация. Да, как было отмечено выше, она остается мировым лидером. Но это и достигается в большой мере за счет того, что американская политическая наука обладает выдающейся способностью инкорпорировать интеллектуальные достижения ученых других стран. Эта способность, конечно же, имеет достаточно очевидные социологические, экономические и политические объяснения, связанные с развитием американского общества и истории его взаимоотношения с Европой в первую очередь. Но как бы то ни было, Хабермас и Фуко, Негри и Оукшот, Элстер и Жижек и десятки других европейских мыслителей, если говорить только о теоретиках нашего времени, глубоко интегрированы в американскую политическую науку, стали её неотъемлемыми "персонажами" и произвели в ней свои "школы" и "направления". И это не говоря о десятках, если не о сотнях, европейских иммигрантов, ставших "американскими" теоретиками в более узком смысле этого слова и внесших огромную лепту в преодоление "провинциальности" американской политической науки после Второй мировой войны. То же, что традиционно определяло лицо американской политической мысли, как, например, прагматизм или англо-саксонская аналитическая философия, стали ныне лишь особыми, хотя и влиятельными, её течениями. В целом интернационализация представляется весьма благотворной тенденцией, колоссально раздвигающей интеллектуальные горизонты американской политической науки и сообщающей ей качество "универсальности". Хотя порой возникает вопрос, в какой степени это "универсальное" позволяет реализовать то, что Гегель называл "правом особенного", то есть в какой степени "германизированные" или "галлизированные" секторы американской политической науки способствуют познанию специфики самой американской реальности именно в качестве таковой, а не в качестве образца, "положительного" или "отрицательного", для остального мира.

S.: Можно ли сказать, что результаты политической науки востребованы современным политическим истеблишментом США? И если да, то в какой степени, чьи именно идеи?

Б.К.: Влияние американской политической науки на курс администрации США и, говоря шире, - на деятельность центральных институтов американской политики - это особый вопрос. Повышенный интерес к этому вопросу сейчас вызван, конечно же, так называемой реидеологизацией американской политики, произошедшей, как считают, в первую очередь за счёт освоения неоконсерваторами наследия Лео Штрауса.

В связи с этим отметим следующее. Во-первых, наивно думать, будто когда-либо какие-либо теоретические идеи были способны оказывать формирующее воздействие на политику (проводимую теми или иными силами). Дело обстоит обратным образом: политика препарирует, преобразует и утилизует некоторые идеи в соответствии с её собственными целями и задачами - в логике идеологических игр. Получающийся продукт имеет к "исходным" теоретическим идеям косвенное отношение, которое, возможно, удобнее всего описывать в логике того, что Макс Вебер называл "избирательным сродством". Не россиянам, ещё помнящим официальную идеологию КПСС и то, какое отношение она имела к наследию Маркса, объяснять это. В случае неоконсерваторов и наследия Штрауса мы имеем по сути то же самое, и это убедительно, на мой взгляд, было показано в академических исследованиях данной темы (см., например: Shadia Drury, "Leo Strauss and the American Right", St. Martin's Press, 1997. Особенно главу 5; Steven Smith, "Reading Leo Strauss, University of Chicago Press, 2006 и др.).

Во-вторых, в плане её идеологического обеспечения самой эффективной является такая политика, которая способна выдать себя за свободную от всякой идеологии, т.е. которая успешно представляет себя в качестве базирующейся исключительно на "здравом смысле" народа, на его "незыблемых и основополагающих традициях" или на сугубо научных (всегда "единственно верных" - вспомним опять идеологию КПСС) основаниях. Все эти приёмы всегда были в арсенале американской политики, хотя, разумеется, использовались они разными силами в разных историко-политических ситуациях различным образом. И американская политическая наука надёжно обслуживала эти идеологические потребности реальной политики, создав целые индустрии по интерпретации канонизированного наследия "отцов-основателей", "американского этоса" (с фокусом на "Америка - родина свободы"), научно обоснованных "политических императивов" (яркий пример последнего - почти неоспоримая до последнего времени догма "Вашингтонского консенсуса" неолиберальной политики). Такое идеологическое обслуживание реальной политики, главная ценность которого заключается в том, что оно не выглядит "идеологическим", имеет для неё гораздо более важное значение, чем незамаскированные покушения неоконсерваторов на наследие Штрауса. В свою очередь, такие покушения свидетельствуют о сбоях "естественно-незаметных" механизмов идеологического воспроизводства американской политики, во всяком случае - на её правом фланге. В качестве симптомов таких сбоев обращения к Штраусу, конечно же, представляют большой интерес. 
В-третьих, американская политическая наука создала для реальной политики почти безбрежный резервуар экспертных услуг. Конечно, в самой идее политической экспертизы заложен парадокс. Она является "экспертизой", отличая себя от других видов политических суждений, именно и в первую очередь тем, что претендует на "научную объективность", на независимость от "ценностей" и политических пристрастий. В то же время в своих конкретных институциональных формах политическая экспертиза является откровенно партийной и идеологически ориентированной. Не только связи основных американских "think tanks" с соответствующими политическими структурами, но и их идеологические ориентиры общеизвестны. Не удивительно, что выдаваемое ими "объективное знание" является столь же конфликтным и противоречивым, как самые откровенные идеологии. Но и с учётом этого воздействие экспертного знания на реальную политику (соответствующих институтов и сил) является далеко не прямым. Известно, к примеру, что не только из либеральных, но и некоторых консервативно ориентированных "think tanks" поступали сигналы об опасностях и даже неблагоразумии - с точки зрения американских "национальных интересов" - вторжения США в Ирак. Они были, конечно же, проигнорированы, и явно вредоносная для самих Соединённых Штатов (не говоря уже об Ираке или Ближнем Востоке в целом) война разразилась. Видимо, тот алгоритм взаимоотношений "философа" и "царя", который на своей шкуре испытал ещё Платон в ходе вояжей к Дионисию Сиракузскому, действует и по сей день.

S.: Как известно в политической науке 1970-80-х годов шла полемика между коммунитаристами и либералами, наблюдается ли сейчас нечто подобное? Если да, то между кем и кем? Если нет, то чем вы можете объяснить это?

Б.К.: Похоже, сейчас в американской политической науке происходит то, что можно назвать "сменой эпох". Сравнительно недавно из жизни ушли те, кто были для неё знаковыми фигурами, от кого она получала основные импульсы теоретического развития (неважно, были ли они гражданами США или нет) - Ролз и Рорти, Деррида и Бурдье, Нозик и Бодрийяр... Сравнительно недавно, причём не только у извечных левых и правых пророков апокалипсиса, стало пропадать ощущение, что мир идёт "в правильном направлении", которое ещё недавно - под влиянием краха коммунизма и иллюзий относительно глобализации - было явно на подъёме. Возможно, ещё не пришло время новых "прорывных" парадигм. На нормативной стороне политического знания продолжается "переваривание" интеллектуальных прорывов XX века, полезное само по себе - в качестве интеллектуальной пропедевтики и формирования фундамента для новых рывков, но не могущее заменить их. На дескриптивной, или аналитико-дескриптивной, стороне его продолжается аккумуляция "фактического материала" и оттачивание методов его обработки. Это тоже весьма полезная работа, но не способная в качестве таковой открывать новые горизонты. И то, и другое составляют реальное богатство американской политической науки, из которого российской политологии черпать и черпать... Но я бы не хотел, чтобы она заимствовала у американской политической науки её нынешний "дух", если вообще допустимо говорить о "духе" столь разнообразного и многопланового явления, как предмет нашего обсуждения. Великие теоретические прорывы всегда являются прорывами к альтернативе status quo, и их далеко не всегда, как показывает история, совершают те, кто являются лидерами сегодня, т.е. лидерами в рамках данного status quo. Но совершенно очевидно и то, что прорывы не совершаются на базе дилетанства, провинциальности и "беллетристики" (как противоположности основательному теоретическому знанию), по-прежнему столь характерных для значительного массива отечественной политологии. Сможет ли российская политология черпать богатство американской политической науки, не имитируя её "дух" и развивая строгость мышления и критического отношения к действительности, покажет время.

http://states2008.russ.ru/amerika_nachala_stoletiya/svezhij_vzglyad_na_privychnyj_predmet

 
Причины распада СССР -  кризис высшего управления. Геронтократы - плохое руководство, отсюда и кризисы в экономике, неспособность проведения реформ, закостенелость в идеологии, неумение правильно просчитать противника, игнорирование социальных потребностей населения.  Между тем национальных проблем в Союзе практически не было (отвечая на новую американскую теорию этнонационализма, см. http://martinis09.livejournal.com/27478.html#cutid1) и, несмотря на наличие титульной нации , именно титульная нация находилась в наихудших условиях, по сравнению с более мелкими (особенно с теми, кто сейчас больше всего выступает).  Подобных примеров терпимости ИСТОРИЯ НЕ ЗНАЕТ.

Основная проблема, сломившая Советский Союз - закрытое общество (слишком узкий круг допущенных к власти), а отсюда, как следствие, - неспособность учитывать все свои ошибки. Для этого необходимы такие очищающие вещи, как многопартийность, независимость судебной власти и прессы.

Общество и власть должны иметь механизмы самоочищения и "самовоспроизведения", следовательно - развития. Несмотря на то, что признаки этого присутствуют и в современной России, пока все не так плохо - власть молодая и вектор движения правильный. Хуже будет, если остановится развитие, не разовьется многопартийность, суды не станут независимыми и пресса - менее зажатой. Как ни странно, но уровень давления с внешней стороны приносит противоположную реакцию. Плюс ко всему время после развала Союза - разруха, почти голода, неразумной внешней политики (когда мы сдали практически все позиции и взамен не получили ничего), неплатежей, бандитского беспредела, депутатов в красных пиджаках с накладной грудью и прочих прелестей в обществе прекрасно помнят. Помнят фактическую импотенцию власти, поэтому сейчас, когда появились признаки управляемости и повезло с ценами на нефть, самосознание россиян стало подниматься. Становится не стыдным быть русским, и в русском мире ощущается стремление к единству. У современного руководства есть кредит доверия и возможности, что бы привести экономику в нормальный вид. Не забывая и про внутренние права и свободы.

Между тем, я категорический противник понятия "либерализм" и идеологов либерализма. Объясню почему - на протяжении всей истории разрабатывались множество теорий развития обществ и в основном не у нас. Многие и из этих теорий принимались в России с энтузиазмом. При этом забывали, что разработчики теорий ориентировались, прежде всего, на свой опыт, культурный, исторический, семейный, религиозный, они ориентировались на то общество, в котором были воспитаны, и не важно - хотели они это общество разрушить или построить. Главное - менталитет теоретиков либерализма отличался от нашего. Самый характерный пример – Маркс & Со. Несмотря на то, что теория Маркса была принята на "ура" и стала в свое время фактически  государственной идеологией, последствия ее печального применения мы пожинаем до сих пор. В современных условия теории развития принимают за идеологию развития и используют ее, в том числе и при проведении внешней политики.

До тех пор, пока идеология (а либерализм - это все-таки идеология) разрабатывается не у нас, она всегда будет настроена или подстроена на культуру, религию, схему восприятия, защиту интересов и защиту государств разработчиков и ни при каких условиях эту идеологию принимать нельзя, иначе мы рискуем потерять собственную страну. В противном случае, нам всегда будут диктовать или "направлять" нас туда, куда это выгодно апологетам другой культуры и мировоззрения, ломая нашу самоидентификацию под себя.

Поэтому строго необходимо разрабатывать свои линии и теории развития, опираясь на мировой опыт, но учитывая собственную культуру, традиции, уклад, привычки, климат и т.д. Основы этого заложены тем же Гумилевым, Бердяевым, Соловьевым, Флоренским и т.д., не буду всех перечислять. Одна из задач государства, как института, поддерживать и развивать собственную идеологию. А до тех пор, мы будем выслушивать всякую хрень о том, что мы не соответствуем "западным стандартам". Стандарты должны вырабатывать сами, не забывая следить за мировыми тенденциями, но не заглядывая в рот европейским или заокеанским идеологам.
 
Ну, и естественно давно следует понять, что признание Республики Лакота - одна необходимых вещей в ведении независимой внешней политики.

Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments